Первый учитель


1 2 3 4

Давно бытует определение нашей профессии: «Хирургия — это наука, хирургия — это искусство, хирургия — это ремесло». Я бы добавил: «Хирургия — еще и философия, и образ жизни, и призвание». Если ты все силы отдаешь избранному делу — ты хирург. Если ты ему отдан наполовину, то ты и хирург лишь наполовину.

В процессе становления каждого специалиста огромную роль играет школа, которую он прошел. Школа в хирургии, как, впрочем, и в других областях знания, создается благодаря целому ряду факторов; однако здесь, как, может быть, нигде более, огромную роль играет личность учителя. Если он значителен как профессионал и человек, если он сумел воспитать последователей, достойных продолжателей — значит дело его еще долго будет служить людям.

В годы Великой Отечественной войны я учился в Тбилиси в медицинском институте. Неудержимое стремление стать хирургом помогало преодолевать любые трудности. Отец тяжело болел, работала одна мать, а я ей помогал и учился. Учился так: то, что любил и считал необходимым, знал широко, в гораздо большем объеме, чем требовала программа. А то, что представлялось необязательным для будущего хирурга, вроде венерических, глазных, ушных болезней, «проходилось» наскоро, лишь бы сдать экзамены. Может быть, это было и не совсем верно, однако увлеченность будущей профессией была столь явной и неподдельной, что подкупала даже самые строгие профессорские сердца. Несколько лет назад, будучи уже директором института, я ужинал с К. Д. Эристави — крупнейшим хирургом, широко эрудированным врачом, прекрасным организатором. Как приятно и дорого мне было услышать от него, что он и сейчас, десятилетия спустя, помнит один мой ответ на вопрос в экзаменационном билете «Основные признаки острого живота». Я тоже помню этот экзамен: ответив всего на первый из шести вопросов, я получил у Эристави «отлично».

Начиная с 3-го курса, я стал работать в клинике общей хирургии. Первые полгода я ходил и смотрел, перевязывал больных, слушал повторно лекции, выполнял функции санитара. Позже был допущен помогать на операциях. И читал, читал, читал. Я решил научиться работать сразу над многими литературными источниками, воспринимать сложные и трудоемкие работы, прочитывая их в любых ситуациях. Самое интересное и нужное я сразу же записывал. Я любил книги, сочно и образно написанные, отличающиеся глубоким пониманием проблемы, профессионализмом. Мондор, Лежар, Войно-Ясенецкий, буквально все труды С. С. Юдина, Б. А. Петрова, Ю. Ю. Джанелидзе стали моими настольными книгами. Эти записки и заключения до сих пор сохранились в моем архиве, и иногда я заглядываю в них не без пользы для себя. Работали мы дни и ночи, подолгу не выходя из клиники.

И в то же время я был обыкновенным тбилисским парнем, в меру озорным, порой не в меру горячим, всегда ставящим законы дружбы превыше всего. И до сих пор у меня друзей в Тбилиси больше, чем в каком-либо ином городе, хотя должен с гордостью заметить: этим я в жизни вообще не обделен.

На 3-ем курсе я познакомился с Давидом Георгиевичем Иоселиани — профессором, заведующим кафедрой оперативной хирургии и топографической анатомии и главным хирургом Тбилисской больницы скорой помощи. Все его прежние основные помощники были на фронте, больнице нужны были рабочие руки. Бесконечное поле деятельности! Можно было дежурить сутками и смотреть, смотреть, ассистировать и ассистировать. Суровый город военного времени был переполнен ранеными, привезенными из прифронтовых госпиталей.

Д. Г. Иоселиани был воспитанником Военно-медицинской академии в Петербурге. Свои первые шаги ученого и хирурга сделал под руководством замечательного врача Виктора Николаевича Шевкуненко (учеником которого, кстати, был и П. А. Куприянов). Виктор Николаевич — крупнейший ученый, топографоанатом и оперативный хирург. Прекрасный вдумчивый педагог, он создал одну из самых больших в нашей стране хирургических школ. Труды школы Шевкуненко до сих пор не потеряли своей ценности.

Последние дни своей жизни Виктор Николаевич провел в клинике П. А. Куприянова в Ленинграде. Он стал к этому времени глубоким стариком, высохшим, маленьким, ничего не видевшим, но до последнего вздоха сохранял свой могучий интеллект. Как-то, будучи дежурным по клинике, во время вечернего обхода я зашел к нему. Он ужинал. Весь ужин состоял из двух неполных чайных ложечек манной каши. Он жестом руки отказался от третьей. «Виктор Николаевич, — обратился я к нему. — Я дежурный врач. В 11.00 я должен доложить Петру Андреевичу о больных. Что разрешите сказать о вас?» — «В клинике моего самого любимого ученика мне всегда хорошо. Передайте эти слова Петру Андреевичу».

Но вернемся к Д. Г. Иоселиани. Сочетание поистине великой культуры и национальной грузинской душевной щедрости определяло внутренний облик Давида Георгиевича. Он был прекрасным клиницистом, беззаветно преданным своему делу, горячо сострадавшим больным и влюбленным в свою профессию. Его голос мог быть подчас громовым, но у него была чуткая и хрупкая душа. Умеющий увлечь аудиторию лектор, внимательный воспитатель, требовательный ко всем нам, своим ученикам, и в то же время нежно любящий нас, он был большим другом С. С. Юдина и Б. А. Петрова.

Чего только я не насмотрелся, дежуря долгие часы в больнице скорой помощи. Как много дала эта практика мне как хирургу. Остановлюсь лишь на главном. В каждое ночное или дневное дежурство в больницу скорой помощи доставлялись 10—15 больных с острым животом и с травмами. Естественно, диагностика и хирургия острого живота были трудными для нас, начинающих. Но уже очень скоро мы под руководством старших научились проводить дифференциальную диагностику между острым аппендицитом, холециститом и перфоративной язвой желудка, знали все разновидности острой непроходимости кишечника, умели распознавать внематочные кровотечения, перекруты кист яичника, принимали больных с ранениями брюшной полости.


1 2 3 4